Boom metrics
Общество16 ноября 2026 13:20

Филологи Дмитрий Романов и Светлана Фомина на радио «КП-Тула»: «Мы» начинается там, где заканчивается «я»

О том, что скрепляет народы, и чем единство отличается от единообразия, рассказали гости радио «Комсомольская правда» в Туле - доктор филологических наук Дмитрий Романов и кандидат филологических наук Светлана Фомина
Доктор филологических наук Дмитрий Романов и кандидат филологических наук Светлана Фомина на радио «Комсомольская правда» в Туле.

Доктор филологических наук Дмитрий Романов и кандидат филологических наук Светлана Фомина на радио «Комсомольская правда» в Туле.

Фото: Михаил КОРЕНЮГИН.

На днях отмечался День народного единства, а уходящий год был объявлен в России Годом единства народов. Казалось бы, понятия близкие, но тождественны ли они? Что вообще стоит за словами «народное единство»: общая территория, язык, история, единая система власти? Когда и как складывалось представление о единстве Руси, что принципиально различает Куликовскую битву и события 1612 года, и почему именно Смутное время стало точкой отсчета праздника?

Об этом в эфире программы «Диалоги» с ведущим Игорем Копытовым говорили гости студии радио «Комсомольская правда» в Туле доктор филологических наук, автор курса «Культурная антропология» Дмитрий Романов и кандидат филологических наук, автор книги «Культурный код: путеводитель по лабиринту смыслов», секретарь Тульского регионального отделения Союза журналистов России Светлана Фомина.

- Начнем с простого на первый взгляд вопроса: народное единство и единство народов - это одно и то же или все-таки разные вещи?

Романов: В русском языке не бывает разных словосочетаний, которые обозначали бы одно и то же. У нас язык очень умный: если словосочетания разные, то и понятия разные. Конечно, единство народов - это в первую очередь понятие, относящееся к этническому составу нашей страны, к тем народам, которые объединяются в Российской Федерации как федерации, как государстве. Именно это в этом году мы поставили во главу своего политического внимания, поскольку год провозглашен Годом единства народов. А народное единство - все-таки в большей степени понятие, относящееся к каждому конкретному этносу, входящему в федерацию. То есть речь идет о неких внутренних скрепах, которые организуют каждый этнос в отдельности. Здесь могут звучать и темы, связанные с межнациональными отношениями, но в первую очередь это внутреннее единство каждого этноса.

Фомина: Я бы хотела добавить, что в первую очередь надо разобраться с понятием единства, с тем, что мы в него вкладываем. Когда мы говорим о единстве народов, то имеем в виду единство во времени, межпоколенческое единство, единство в пространстве: народы объединяются в одно единое государство. Возможно, это и этническое, и культурное единство. Могут быть и другие смыслы. Но когда мы говорим о единстве народов, наверное, надо вести речь о том, что это понятие включает все: и межпоколенческое единство, и территориальное, и культурное, и этническое. Когда провозглашали этот год Годом единства народов, я думаю, это понятие вобрало в себя как раз все.

Романов: Может быть, и так, но я бы подчеркнул скорее единство в рамках Федерации - единство политическое и единство этническое. Все остальные социологические параметры, которые были названы, - территория, возраст, образовательные цензы, гендер, который не был приведен, - безусловно, важны, но я не думаю, что это педалировалось. Речь в первую очередь идет об идейном единстве в рамках целостного государства и, конечно, о единстве культурном.

Фомина: Я хотела конкретизировать, потому что само понятие единства народов очень общее. На мой взгляд, каждый человек вкладывает в него что-то свое. Ко Дню народного единства были приурочены самые разные акции - в том числе, кажется, «Пирог на четверых»: кто-то собирался семьей и ел этот пирог, кто-то - с друзьями, кто-то - с профессиональным сообществом. Поэтому и хотелось бы в первую очередь определиться, что же представляет собой это понятие и есть ли какие-то пересекающиеся темы, потому что такое ощущение, что каждый вкладывает в него свой смысл.

- Ну вот как раз давайте разберем, а что означает понятие «народное единство»? Общая территория, общий язык, возможно, общая история, единое, может быть, административное устройство, то есть система власти.

Фомина: Когда я слушала лекции Аллы Дмитриевны Волковой, то сделала для себя небольшое открытие. Она изучала феномен объединения древних греков в Элладу. Единого государства не было - мы привыкли говорить «Древняя Греция», а на самом деле были Спарта, Афины, Фивы.

Романов: Совершенно верно. И каждый из них фактически был автономным, по современным меркам, государством. Более того, это не мешало им воевать друг с другом: они представляли собой какое-то индивидуальное политическое устройство - кто-то был демократией, как Афины, кто-то жестким авторитарным государством. Но тем не менее с определенной периодичностью они забывали междоусобицы и собирались на олимпиаду. Волкова считала, что это был самый главный связующий элемент, помимо языка, культуры, ритуалов и религии, которые тоже объединяли древних греков. Сейчас сложно представить отдельные полисы, которые не являются самостоятельным государством, но при этом объединены в Элладу вот таким интересным способом.

Фомина: Но при этом объединены в Элладу именно таким интересным способом.

Романов: Действительно, способ этот интересный, вспомниается знаменитая греческая пословица «Когда говорят музы, пушки молчат». В наших условиях она претерпела перестановку: мы говорим, что, когда говорят пушки, музы молчат. На самом деле под музами понимались не только Олимпийские игры, а вообще культурные мероприятия, которые в Греции были распространены. А что касается разницы в устройстве полисов - разве те народы, которые сейчас входят в состав нашего государства, не в достаточной степени разные? В достаточной. И как раз задача такого объединения состоит в том, чтобы единство - и культурное, и языковое, в плане наличия языка межнационального общения - поддерживалось и, что самое главное, чтобы его уважали все, входящие в это объединение.

- А вот административное устройство как раз должно быть обязательно единым?

Романов: Ну, мне кажется, да. Если речь идет о единстве государств, то мы все-таки не Древняя Греция. Условно Древнюю Элладу можно тоже назвать федерацией. Но лично мне кажется, что к настоящему моменту правовые вопросы должны быть проработаны значительно лучше, чем раньше.

- Когда и при каких обстоятельствах тогда начало формироваться представление о единстве Руси? Что принципиально различает сейчас у всех на слуху Куликовскую битву и Смутное время, особенно события 1612 года?

Романов: Сама по себе эта идея - мысль Льва Николаевича Гумилева, известного этнографа, специалиста именно по этнической сущности народов, автора очень своеобразной концепции этногенеза. Он считал, что на Куликовскую битву в 1380 году ушли разные народы, а вернулся оттуда целостный народ - даже можно сказать нация. Но с Гумилевым в этом отношении можно соглашаться, можно нет: допустим, на мой взгляд, если говорить о нации как таковой, объединение произошло позже и гораздо позже, чем он считал, - гораздо позже четырнадцатого века. Хотя, безусловно, такие события, как Куликовская битва и, кстати, как преодоление Смуты, начало XVII века, - период был страшный. Но для того чтобы это преодолеть, действительно некое представление о целостности народа должно быть. Но можно ли вот это единство – идейное и духовное - считать уже нацией, я не знаю. На мой взгляд, все-таки нация выкристаллизовалась после Петровских преобразований. Я считаю, что русская нация - не самостоятельная народность среди восточных славян, а именно нация - выкристаллизовалась где-то в первой четверти XVIII века. И у нас возник и национальный язык, и национальная литература, и своеобразная национальная культура, и, что немаловажно, наука, в том числе гуманитарная, которая была бы прообразом политологии и так далее, - именно в это время. Я думаю, что так. Все-таки до того я бы считал это народностью.

Фомина: Но это же не бывает так: вчера народность, а сегодня нация. Поэтому, наверное, прав Гумилев, что Куликовскую битву можно считать отправной точкой.

Романов: Да, совершенно верно. Я просто думаю, что в XXI веке вопрос о формировании нации, о том, что определяет национальную идентичность, очень актуален. Еще в 1993 году - то есть через два года после распада Советского Союза - американский ученый Сэмюэл Хантингтон выпустил книгу, которую сейчас многие и часто цитируют, - «Столкновение цивилизаций». Она оказалась во многом пророческой, потому что он считал, что в XXI веке войны будут вестись не в связи с политическими разногласиями между соцлагерем и капиталистическим лагерем и даже не в связи с захватом рынка сбыта или полезных ископаемых, а в связи с разницей именно культур. Поэтому он и назвал это столкновением цивилизаций: те культуры, которые идентифицировали себя, во-первых, будут стремиться к самосохранению, а во-вторых, культуры разные, и есть такие, где один из элементов культурного кода - поглощение иных культур. И, кстати говоря, именно Украину он тогда назвал местом разлома - в девяносто третьем году, то есть больше тридцати лет назад, - местом разлома, где обязательно вспыхнет конфликт между одной цивилизацией, прежде всего католическим и православным миром.

Автор книги «Культурный код: путеводитель по лабиринту смыслов» Светлана Фомина в гостях на радио «Комсомольская правда» в Туле.

Автор книги «Культурный код: путеводитель по лабиринту смыслов» Светлана Фомина в гостях на радио «Комсомольская правда» в Туле.

Фото: Михаил КОРЕНЮГИН.

- Тогда, что такое «мы»? Как, при каких условиях множество человеческих «я» трансформируется в такое понятие, как «мы»?

Романов: Это очень интересный вопрос. Мы привыкли к тому, что «мы» - это всего лишь множественное число от «я», как в грамматике. Между тем даже в языкознании уже давно от этого понимания отошли. Потому что изначально все эти личные местоимения - «я, мы, ты, вы» - понятия, связанные с коммуникацией. А коммуникацию можно рассматривать в широком смысле, и это, кстати, имеет отношение и к единству народов, и к их разобщенности: наладить коммуникацию в широком смысле слова, то есть диалог, а иногда и полилог, если речь идет о большой Федерации, очень важно. Понятие «мы» возникает в том случае, если «я» в определенном смысле отставляется, как бы не учитывается. То есть понятие «мы» существует только тогда, когда народы, этносы - как угодно назовите, или цивилизации, если использовать цивилизационный подход, о котором Светлана Дмитриевна говорила, - когда они сумеют подавить, сумеют не учитывать в определенных моментах свою самостийность, когда они во имя единства сумеют преодолеть какие-то отдельные частные интересы. Как Евтушенко в свое время писал об изменениях, которые произошли в послевоенное время: были беды, но остались бедки, «…Зато хнычем в каждом разговоре. Маленькие личные победки разделили нас и раскололи». Вот чтобы личные победки не были на первом месте, а на первом месте была общая победа этого самого «мы», - это, наверное, и определяет сущность понятия.

Фомина: Мы же из того поколения, которое было в пионерской и комсомольской организациях, изучали партийные документы как комсомольские активисты. И я вспоминаю, что там всегда речь шла о том, что на первом месте интересы коллектива. И песня - «прежде думай о Родине». Принципы демократического централизма говорили о том, что на первом месте интересы коллектива, а свои «бедки и победки» должны отступить на второй план.

Романов: Но это не означает, что их не должно быть, - они должны быть. Но иерархия, сознательная, внутренняя человеческая, должна быть все-таки таковой. Можно не называть это таким, может быть, устаревшим, сугубо социалистически-социологическим понятием «демократический централизм», но ведь, в принципе, суть в этом.

Фомина: Правильно. Сейчас мы живем в такое время, когда четко понимаем, как общество разделилось на тех, для кого интересы Родины важны, и на тех, для кого личные интересы стоят на первом месте. Это очень прослеживается в современном обществе, такой водораздел существует. И по моим ощущениям, и к моей глубокой печали, современное общество - не только российское - дрейфует. Может быть, потому что мы стали обществом потребления: жить стали лучше, не надо колоть дрова, топить печи, тяжелый физический труд выполняют машины и механизмы. Человек понял, что он может жить легко, спокойно, и он не хочет с этой легкостью, с этим спокойствием расставаться даже во имя высоких интересов. Это вот такая страшная, мне кажется, вещь. Потому что жить в обществе и быть свободным от общества...

Романов: Пока российский культурный код все-таки превалирует, на Руси общинность всегда была на первом месте. Может быть, поэтому мы и способны противостоять каким-то, в том числе и в первую очередь внешним угрозам. Потому что в XVII веке, в эпоху Смутного времени, как раз не только нация формировалась, но и русский культурный код формировался - объединение перед лицом внешней угрозы, когда люди разных социальных слоев - Пожарский князь, а Минин мещанин - смогли объединиться, понимая, что угроза грозит гибелью государства.

- А всегда ли в таком случае общность возникает добровольно? Можно ли создать единство административными решениями, или оно должно сложиться внутри? Ну, как бы опыт у нас революции семнадцатого года есть…

Фомина: Если говорить о современном обществе, мы знаем, как любил всякие афоризмы и был мастером большого эпатажа Марк Твен. У него есть такая фраза: если вы видите что-то и думаете, что это закон, и оно работает, - то это не закон, а обычай. В этой прекрасной фразе, мне кажется, отражено отношение людей к институтам, к закону. Причем, опять же, он не был русским человеком, а как русский человек относится к закону, тоже можно проследить на примере пословиц, поговорок и всевозможных афоризмов.

Романов: Имеете в виду: закон что дышло?

Фомина: Совершенно верно. Можно найти большое количество таких народных мудростей. Поэтому, на мой взгляд, конечно, объединение чисто административным способом невозможно. Но здесь вопрос последовательности: как только у людей возникает потребность и они уже понимают, что объединяются, - вот здесь, чтобы зафиксировать эту организацию, уже нужны какие-то административные решения: создание компании, организации. И это на самом деле происходит: начинается с чего-то - не знаю, волонтерского движения, просто с людей, которые хотели помочь, - а сейчас это уже четкая структура: руководитель, секретарь, распределение обязанностей, ролей и так далее.

Романов: Тут вы правы, но, на мой взгляд, для нашего этноса важно еще и строгое решение сверху, и определенные инициативы, которые исходят сверху. Я неслучайно вспомнил Петровскую эпоху и эпоху Куликовской битвы. Вот замечательный феномен, кстати, и распределение личного и общественного. Был Петр, для которого абсолютно однозначно и всегда интересы государства были на первом плане. И рядом был Меншиков, который личные интересы ставил вперед государственных. Но это уживалось. Почему это было важно Петру? Это не моя мысль, это мысль Даниила Гранина, нашего замечательного писателя и мыслителя. У него есть чудесный публицистический роман «Вечера с Петром Великим» - прекрасное чтение, эмоционально и интеллектуально очень полезное. Гранин выдвинул идею, что Петру было важно иметь верного человека, лично преданного ему, который бы инициативы, исходящие от Петра, энергично и последовательно воплощал в жизнь. Но вместе с тем нужно было эти инициативы выдвигать, а выдвигал их, конечно, сам Петр. И посмотрите, как получилось: первоначально эти инициативы вызывали отторжение - все мы знаем, вплоть до бытовых вещей: картошку не хотели есть. Но ведь едим картошку, и представить себе уже в конце XVIII века человека в длиннополой одежде невозможно, потому что это неудобно. Инициативы должны обязательно быть организованы, поддержка безусловно важна, важно, чтобы за этим пошли люди. А они иногда не сразу осознают. Но для нашего народа важна все-таки еще и инициатива. И те инициативы, которые у нас сейчас есть в государстве, на мой взгляд, способствуют тому, что какие-то разумные идеи начинают приживаться и в широких слоях населения.

- Вот немаловажно: мы понимаем единство как единомыслие зачастую. Насколько эти понятия связаны и зависят друг от друга?

Романов: Единомыслие не означает. Ну и вообще все, что начинается с «е», - это понятие не совсем русское. Русское понятие - «один», «одинокий», это типичный русский звук. А «единство» - это все-таки южное влияние, и, конечно, влияние религиозное, потому что все слова, которые начинаются с «е», - церковнославянские по происхождению. Христианство, которое было во многом для нашего народа объединяющим, православие, создание вот этого самого единства - с этим, конечно, связано и единомыслие, то есть одинаковое представление о каких-то вещах, являющихся аксиомами. Как в христианстве есть несколько таких идей - не только десять заповедей, а многие другие вещи, которые для нас безусловны, в том числе, кстати, милосердное отношение к ближнему своему по православным, христианским представлениям. Оно создает единство, но вместе с тем не выравнивает абсолютно людей. То есть предполагает, что согласие возникает не только как результат единомыслия, а еще и как результат определенного компромисса. И мы возвращаемся к той же самой идее: в каком-то смысле человек должен забывать о свонм одиночестве в пользу этого самого единства.

Фомина: То есть общество может быть единым, но совсем не обязательно, чтобы в нем существовало единомыслие - одинаковые точки зрения по всем вопросам.

Романов: Да, это две стороны одного и того же. Потому что «один» и «един» - это один и тот же корень, но как бы две разные его ипостаси.

Фомина: В этом плане опять вспомню Волкову. В своих лекциях она говорила: идеология - отношение к ценностям. То есть это то, что объединяет общество. Если у людей одинаковое отношение к семье, к религии - чем больше тождественных представлений о каких-то базовых ценностях, тем монолитнее общество.

Автор курса «Культурная антропология» Дмитрий Романов в гостях на радио «Комсомольская правда» в Туле.

Автор курса «Культурная антропология» Дмитрий Романов в гостях на радио «Комсомольская правда» в Туле.

Фото: Михаил КОРЕНЮГИН.

- А где проходит граница между единством и единообразием? Мы знаем великое государство, в котором все это было объединено. Не превращается ли требование единства в требование думать и поступать одинаково?

Фомина: Очень хорошая метафора была у писателей Стругацких в повести «Гадкие лебеди». Там отец с дочерью размышляет как раз о конфликте межпоколенческом и мысленно рассуждает о том, что зайчиха говорит зайчонку: «Прячься, как я». Волчица говорит волчонку: «Охоться, как я». И только человек говорит своему ребенку: «Думай, как я». А вот это уже преступление. Поэтому заставлять кого-то думать точно так же, как думаешь ты, - ну, если не преступление, то около того. Поэтому я думаю, что для любого нормального общества возможность иметь свою точку зрения важна, но опять же - во имя каких-то интересов - способность пойти на компромисс и подчинить ее общим интересам. Но при этом собственная точка зрения быть должна, - это мое глубокое убеждение. И, опять же возвращаясь к современному обществу: руководство многих организаций, предприятий настаивает на определении «моя команда», и это подразумевает, что думать надо так же, как думает и считает руководство. А я считаю, что для человека важно сохранять за собой право иметь собственную точку зрения.

Романов: Это неоспоримо. Обратить внимание нужно только на то, что временами это бывает сделать достаточно трудно, а у нас в стране в особенности. Мне вспомнился Иосиф Виссарионович, который уж, казалось бы, в максимальной степени предполагал, что все будут думать так, как он. Но даже он временами останавливался и прислушивался к мнению других людей - примеров тому, в общем-то, достаточно много. Это обязательная составляющая, потому что как только это приводит к абсолютному единомыслию, дальше рождается стандарт: стандарт поведения, стандарт ответа и так далее, а дальше это просто гибель, это остановка цивилизации.

Фомина: Хорошо, а где тогда баланс?

Романов: Вы сказали: думать, «как я», может только человек. И вообще думать может только человек. Давайте уберем «как я» и оставим «думать». Вот если каждый сумеет думать, то, я думаю, этот баланс найдется.

Фомина: Но для того чтобы человек находил этот баланс, у него должен быть какой-то опыт, какие-то знания - или это подразумевает, что раз думает, значит, представляет? А вы как считаете? Просто сейчас идет поколение - оно хорошее, доброе, светлое, но... они очень болезненно воспринимают критику, несогласие. У них единственный царь и бог - это нейронка, ей они верят безоговорочно. Родители - не авторитет. Представители старшего поколения, даже те, кто уважаем в своей профессиональной среде, - не авторитет.

Романов: Давайте наполнять нейронку тем, чем нужно. И тогда нейронка, наверное, тоже будет учить думать. Потому что ничего плохого в нейронке как таковой нет. Другое дело, что она подчас обладает бедным материалом из-за того, что мы стыдимся или слишком бережливо относимся к своему мнению, боиммся его высказать. А на самом деле, если пришла пора цифрового общения, давайте широко общаться, чтобы цифровое пространство стало аналогичным живому человеческому общению, чтобы там были хорошие книги, хорошие мысли. И тогда, может быть, она и научит новое поколение, поддержит его мыслительный процесс.

- Давайте все-таки вернемся к основной нашей теме. Как на ваш взгляд, где в повседневной жизни можно увидеть вот именно то самое народное единство?

Фомина: Ну, я уже упомянула, что классическим примером для меня является волонтерское движение. Оно зародилось во время пандемии - прямо буквально на наших глазах. Когда возникла потребность помогать, и молодежь взяла на себя эти функции. Для меня это очень мощный классический пример, который из спонтанного желания помочь, сделать доброе дело здесь и сейчас, превратился в самостоятельное движение, которое имеет свою иерархию, структуру, план работы. Такой же пример - всякие домовые чаты: жильцы объединяются. Это характерно в первую очередь для, условно назовем, новостроек, потому что я, честно говоря, ничего не слышала про чаты домов хрущевок.

Романов: Давайте вернемся еще к идеологической составляющей - праздники наши, отношение к истории, Дню Победы. Была инициатива в свое время с «Бессмертным полком». Посмотрите, как она была поддержана: что-то удачно, что-то неудачно, не будем сейчас это обсуждать. Но ведь «нет в России семьи такой, где б не памятен был свой герой» - и общая история объединяет. И что мне нравится, я встречаюсь с первокурсниками, которые вчера школьниками были, и когда мы начинаем беседовать, они знают своих прадедов, прапрапрадедов, знают про то, какую печать на них отложила Великая Отечественная война. И очень высоко чтут Победу абсолютно все. У нас есть ряд таких культурно-исторических инициатив, которые, действительно, способны нас объединить, помимо домовых чатов.

Фомина: Абсолютно согласна. И что касается Дня Победы, просто сердце радуется, как все изменилось с 90-х, когда еще живы и активны были непосредственные участники событий, были готовы были выходить к молодому поколению, но тогда это было не нужно. И то, что мы вернулись к памяти, мне кажется, - одно из главных оснований для надежды, что у общества есть будущее.

- То есть вы хотите сказать, что общее прошлое, память о нем сильнее объединяет людей, чем представление о будущем, которое строится?

Фомина: На мой взгляд, одно без другого просто невозможно.

Романов: Вспомним Ахматову, ее замечательные слова: «Как грядущее в прошлом зреет, так минувшее в будущем тлеет». Понимаете? Это едино: из прошлого начинается будущее, и вместе с тем будущее невозможно без памяти о прошлом.

- А что сегодня сильнее всего угрожает единству общества?

Романов: Видимо, это все-таки превалирование частных личных интересов над общественными и отсутствие общей цели.

Фомина: Опять же, если говорить в масштабах государства, - отсутствие четкой национальной цели. Потому что если мы все слушаем президента, когда он говорит о развитии государства, но это так же, как и в единстве: слово «развитие» - достаточно общее понятие, у каждого свое представление о том, что оно означает. Я думаю, цель должна быть более конкретной.

- А тогда что позволяет единству сохраняться, когда исчезает объединяющая, та же самая угроза?

Романов: Культурная генетика все-таки есть, вне всякого сомнения. И она способна вбирать в себя представления разных этносов. Потому что мне хочется подчеркнуть, что Россия - государство многонациональное, многоязыковое, многокультурное. И нечто общее, безусловно, существует. Видимо, генетически этот культурный код может включать в себя составляющие изначально этнически разных народов.

Фомина: А общая угроза может объединять и успешно делает это на протяжении веков - мы находим тому подтверждение - но она не создает устойчивого единства. Для того чтобы единство было устойчивым, нужно что-то еще - образ будущего. Достижение чего-то. Вспомним Маяковского: «Я достаю из широких штанин дубликатом бесценного груза. Читайте, завидуйте, я - гражданин Советского Союза». Тогда это было действительно предметом гордости. Вот я не знаю, много ли сейчас россиян - там, за границей или просто в обычном разговоре на кухне - гордятся тем, что они граждане Российской Федерации. В те времена, я думаю, Маяковский просто зафиксировал общее состояние.

Но если возвращаться к вашему вопросу в финале разговора: что объединяет, когда нет угрозы, то наверное, это все-таки доверие, ответственность друг перед другом. И эта ответственность должна проявляться даже не в каких-то глобальных поступках, а в обычных бытовых совершенно мелочах. Поэтому: доверие и ответственность друг перед другом.